Category: криминал

Category was added automatically. Read all entries about "криминал".

Репортаж из тюремной камеры

Этому тексту почти 12 лет. Написано непосредственно после событий. Решила опубликовать в связи с новгородским делом.
Все цены 95-го года. 32 тысячи рублей - это где-то пять долларов.


Репортаж из тюремной камеры
(записки организованного преступника)


Петровка 38 - место элитное. Говорят, что лучше только "Лефортово" да "Матросская тишина". Поэтому, если какой-нибудь РУОПовец с повадками и интонациями Мити из "Утомленных солнцем" скажет вам по пути туда (со всяким может случиться), что там крысы и вода до колен - не верьте. Там даже тараканов нет. Впрочем, что там делать тараканам? Но об этом ниже.
А началось все с того, что рано утром в моей квартире раздался звонок. "Я сидел на одних нарах со Стасом," - прокричал на весь подъезд нежданный посетитель, - "весточку притаранил". Этому уголовнику, цитирующему текст "Места встречи изменить нельзя", естественно, никто не открыл, тем более, что
со Стасом, хозяином фирмы, где меня угораздило три недели пробыть директором, мы не общались уже почти полгода. Через некоторое время слегка разочарованный уголовник появился опять и
представился сотрудником РУОПа. С ним оказалось еще три представителя этой уважаемой организации во главе со следователем ( или оперативником, черт их разберет! ) Ю.А. Чернинским. На сей раз "гостей дорогих" пустили. Замечу, что тогда я не проходила по делу не только обвиняемой, но даже подозреваемой.
Первый раз меня допрашивали в качестве свидетеля, и такое поведение РУОПовцев прямо противоречило УПК и уж никак не вязалось с принципом "презумпции невиновности". Эти господа повез-
ли меня на допрос, пообещав, что к вечеру я вернусь домой. Допрос продолжался по крайней мере часов 10, после чего следователь Федорова Людмила Николаевна объявила мне о привлечении меня в качестве подозреваемой и о моем задержании.
Злоключения задержанного начинаются с обыска. Хотя какие злоключения?! Что, собственно плохого сделали мне эти милые женщины, которые меня обыскивали? Ну, посмотрели удивленно,
изъяв сережки, мельхиоровый перстень и 32 тысячи рублей. "И это все?" "А вы хотели найти 400 миллионов?" - поинтересовалась я. "Ну-у, статья такая." "Что ж, подставил добрый человек."
Камеры на Петровке тоже выше всяких похвал. Высокие потолки, замечательная акустика, водопровод и, конечно, изысканнейшее общество.
Когда следователь (или кто он там?) Чернинский на следующий день пребывания меня в сем гостеприимном доме осведомился, как мне здесь нравится, я искренне ответила: "Хоромы!" "А как
коллектив в камере, убийцы?" "Ну что вы, какие убийцы, одни бухгалтеры. Со мной в камере сидит еще одна мошенница в особо крупных размерах без гроша в кармане. Замечательный человек.
Мы с ней читаем друг другу стихи." В этот же вечер меня перевели в другую камеру.
Но не буду забегать вперед. Лена, с которой мы сидели в первой камере, очень милая молодая дама, была бывшим бухгалтером "РВГ-банка". По ее словам, президент оного банка сбежал,
почувствовав, что дело пахнет керосином, а Лену посадили. Ей дали 30 суток в соответствии с указом президента "О борьбе с организованной преступностью". Из них она тогда уже просидела
две недели. Единственная положенная задержанным передача подходила к концу, к тому же половина продуктов испортилась (нет в СИЗО холодильников), а тюремную пищу она есть не могла, в чем я ее прекрасно понимаю. Для меня до сих пор непостижимо, как можно так испортить продукт. Вероятно, существуют особые специалисты по приготовлению тюремной еды, ведь надо иметь недюжинный талант, чтобы сотворить такую гадость. Так что, друзья, не обольщайтесь. В тюрьме без опасности для желудка и прочих внутренних органов можно есть только хлеб и воду. Впрочем, в первый день мне повезло еще меньше. Так как меня допрашивали без перерыва до позднего вечера, то в тюрьму привезли уже после ужина, и за весь день у меня во рту не было ничего, кроме нескольких глотков воды.
Но вернемся к Лене. Она была уже так слаба, что не выходила на прогулки и с трудом вставала с постели, но стихи читать еще могла. И я впервые по достоинству оценила Вознесенского. Не знаю, была ли она виновна. Но зачем держать в тюрьме 30 суток без предъявления обвинения абсолютно не общественно
опасную молодую женщину, я понять не в состоянии.
Немного о тюремных прогулках. Когда-то я была юной и наивной и писала о тюрьме, не зная предмета:

Видны в окошко только крыши
Да неба пасмурная тень...

Ишь чего захотела: "крыши, небо"?! Над местом прогулки, этаким каменным мешком, всего раза в два большим по площади, чем наша трехместная камера, находится решетка и сетка. Но это бы еще ладно. Пусть в мелкую клеточку, но небо. Нет, над этой решеткой, еще метра на 3 повыше имеет место железный навес. Так что неба не видно, обломайтесь!
В первый раз я гуляла одна, сменив приятное общество бывшего бухгалтера "РВГ-банка" на одиночку со свежим воздухом. И, может быть, для того, чтобы доказать этим милым молодым людям в милицейской форме, которые ходят там наверху, над решеткой, заменяющей потолок в прогулочной камере, то ли себе самой напомнить о том, что я не зверь, посаженный в клетку, а человек, я начала наизусть читать "Евгения Онегина". "А что это она читает?" - интересовались друг у друга милиционеры. Они не поняли, они не узнали! Ну что ж, я решила, что выполняю некую просветительскую миссию. Увы, не успела закончиться первая глава, как время прогулки истекло. После этого наша камера показалась мне особенно душной.
Еще несколько деталей тюремного быта. На Петровке не нары, на Петровке кровати. Почти обычные. Одноярусные, набранные из широких железных полос, конечно же, привинченные к полу.
Если вы когда-нибудь были в музее в Петропавловской крепости, вы видели там точно такие же кровати. Что ж, никогда раньше не приходилось спать на антикварной мебели.
В двери имеет место глазок, в котором периодически показывается недремлющее око надзирателя. Вероятно, для удобства осмотра свет в камере не выключают никогда. Он нестерпимо бьет
в глаза, и заснуть при нем невозможно. Вот вам и весь комплекс мер для того, чтобы превратить человека в безропотное и покорное животное: отсутствие белковой пищи (хлеб и вода, а передачи задержанным на 3 суток не полагаются) и хронический недосып. Методы вполне сталинские, только без мордобоя. После
пары неделек такого режима человек признается уже во всем, что от него хотят. Я слышала, что практически все осужденные, идя по этапу, все еще считают себя невиновными и обвиняют в своем
приговоре кто следователя, кто судью, кто адвоката. Насмотревшись на условия содержания в СИЗО на Петровке, я думаю, что добрая половина этих людей говорит правду. Они действительно
невиновны. Да и чему тут удивляться. "Мы, конечно, понимаем, что вас подставили", - изрек на одном из допросов мой следователь Ростислав Геннадиевич Рассохов, - "но нам все равно, кого сажать."
Но вернемся в наши хоромы. Надзиратели не только смотрят в глазок, но еще иногда заглядывают через приоткрытую дверь либо заходят с обыском. Чтобы этого не случилось во время отправления вами естественных надобностей, рекомендуется посильнее включать воду, дабы громче шумела. "Опускают ниже городской канализации", - метко высказалась моя соседка по второй камере. Что ж, бывает и хуже. У нас все-таки сортир в углу камеры, и его не видно в глазок. А вот всеми нами уважаемым декабристам в свое время повезло меньше. Один из них в этом самом месте попытался покончить самоубийством, и толчки им выдвинули на середину камер, что привело к рождению знаменитого четверостишия, написанного одним из этих достойных молодых людей:

По новому закону
Нам выдвинули троны
Для пущего веселья
На середину кельи.

Да, бывает и хуже.
А в райском месте "Петровка 38" даже водят в душ. Только совершенно непонятно, почему это обязательно надо делать сразу после того, как человек выпил валидол. Нет, конечно, все прекрасно, но, увидев густой туман в душевой, я вежливо попросила сделать воду похолоднее, потому что у меня больное сердце. Вода обжигала. Под душем невозможно было стоять. Сразу же после этой сомнительной с точки зрения пользы для здоровья процедуры, с мокрой головой меня повели на допрос.
Но давайте лучше о чем-нибудь добром и светлом.
Мою соседку по второй камере звали Валя. Она сидела за неуплату налогов в особо крупных размерах и была, разумеется, бухгалтером. Первым делом она напоила меня бульоном из кубика (у меня было очередное обострение хронического бронхита, и я жутко кашляла). Кажется, это был ее предпоследний бульонный кубик. Валина передача тоже подходила к концу.
В отличие от Лены, Валя крайне оптимистично смотрела на вещи. И в этом мы нашли друг друга. "Такая ситуация, что и смех и слезы", - закончив рассказывать ей свою историю, - "но
я предпочитаю смеяться." "Я тоже", - одобрила она. Мы не читали с ней стихов, зато травили анекдоты и разгадывали кроссворды. А главное во всем мы пытались найти положительные моменты:
надзиратели налили кипяток в чашки - уже счастье, второй день не дают сахара, зато выключили радио, и оно не будит нас в 6 часов утра. В общем, как писал Беранже:

Вино в тюрьме дает совет:
Не горячись, ведь силы нет,
И за решеткой во хмелю
Я все хвалю.

Правда, вина не было. А не помешало бы вместо валидола. Какая все-таки гуманная пенитенциарная система была во Франции девятнадцатого века!
Через некоторое время на свободное место к нам подселили еще одну девушку, то ли китаянку, то ли вьетнамку, очень похожую на тех, что оптом торгуют в Лужниках дешевыми шмотками. Она почти не говорила по-русски и тихонько плакала, забившись в угол на своей кровати. "Do you speak English?" - в отчаянье спросила я после нескольких безуспешных попыток выяснить кто она и как здесь оказалась. Но девушка не знала английского. Нам удалось понять только то, что ее зовут Тогу, что она из Вьетнама и что здесь работала в какой-то торговой фирме. Кем там была Тогу, мы так и не уразумели, но думаю, что бухгалтером.
В тот же день меня вызвали к следователю Рассохову Ростиславу Геннадиевичу и объявили, что выпускают под залог, если он, конечно, будет внесен. А сумма залога была такова, что мне осталось только усмехнуться. 20 миллионов рублей. Моя мама с роду не видела таких денег. Во всех нормальных странах сумму залога назначает суд, у нас - прокурор и берет ее, видимо, с потолка.
Силы мои были уже на исходе, и меня все больше мучил кашель, так что когда меня на следующее утро вывели на прогулку, ноги мои подкосились, и я чуть не упала в обморок. Вернувшись в камеру, я села на кровать, потом легла на спину (мне уже было трудно полулежать, опираясь на локоть ). А потом увели
Валю. Я до сих пор не знаю зачем, не знаю куда, в тюрьму или на свободу. Мы поцеловались с ней на прощанье, и я осталась наедине с Тогу, с которой даже нельзя было поболтать.
И, наконец, меня посетило вдохновение. Впервые в тюрьме. А писать здесь невероятно трудно. Музы - существа вольные и не выносят решеток на окнах, железных дверей с глазками для надсмотрщиков и тюремных стен. Слава же тем безумцам, что могли здесь писать! Слава Франсуа Вийону и Беранже, слава Солженицину и Жигулину, слава Льву Разгону и Анатолию Марченко и многим, многим другим. Мне далеко до них, но я всеми правдами и неправдами выпросила у одного из тюремщиков карандаш и бумагу.
"Вы хотите написать жалобу прокурору?" - осведомился он. "Да нет, стихи." И я сочинила всего одно не слишком хорошее четверостишие:

Здесь убивают медленно, и смерть
Так не привыкла пачкать руки кровью,
Так не спеша, подходит к изголовью,
Как будто до тебя ей дела нет...

А потом... Вероятно, три дня на хлебе и воде и недостаток свежего воздуха располагает к ловле глюков. Я молилась, и мне был дан ответ. Я не буду рассказывать подробностей, это не для огласки. Но я поклялась, что если выйду отсюда, приму крещение.
Кажется, прошло совсем немного времени, и дверь камеры открылась. "С вещами на выход", - услышала я приказ. Что ж, я прихватила положенные вещи: постель, кружку и пайку хлеба.
"Хлеб-то оставьте", - усмехнулся надзиратель. "Ну-у, здесь это такая ценная вещь," - возразила я. "Он вам больше не понадобится".
Меня выпускали на свободу. Потом выяснилось, что один совершенно неожиданный и почти чужой человек одолжил маме крупную сумму денег, и она смогла внести залог.
При обыске на выходе с Петровки у меня нашли листок со стихами. "Что это?" - строго осведомилась милиционерша. "Стихи", - просто ответила я. "Опять про смерть", - возмутилась
она, прочитав начало, - "Ага, сидел тут тоже один умник, писал. А потом в "Известиях" появилась статья, что у него в камере было воды по колено," - проворчала тюремщица, всем видом пытаясь сказать:"У нас приличное заведение!" "Не беспокойтесь", - заверила ее я, - "я напишу только правду, но то, что
все это появится в газетах, я вам гарантирую".
Меня выпустили без шарфа, без часов, без копейки денег и даже без шнурков от ботинок. Но в первые минуты свободы я даже не заметила этого. Так сладок был холодный осенний ветер, так высоки и чисты небеса, так весел утренний город. Я одолжила жетончик на метро у каких-то ребят, собиравших пожертвования на некую студенческую организацию и благополучно доехала до дома. Это почти все.
Если же глубокоуважаемый читатель, оскорбленный моими высказываниями типа: "вас ведут на Петровку" или "вам скажет сотрудник РУОПа", встав в позу торжественно заявит, что он никогда в жизни никого не убил, не украл ни у кого ни копейки и никогда в глаза не видел никаких наркотиков, я отвечу: "Успокойтесь, я тоже". Но в наше время в нашей стране честность - это инакомыслие, доверчивость - безумие. Потому, как ни горек этот совет, не доверяйте друзьям и возлюбленным, носите с собой диктофон на деловые встречи и будьте чуть менее честны. Синдром повышенной совестливости, знаете ли, - страшная болезнь, доводит до Петровки.
осень 1995 г.